иоахим
Дрожащие очертания танка сбили глаза к переносице. Желто-бурый и блеклый, механической организм натужно двигался по мертвой земле, отплевываясь старческими скрипами, оглушительными, если бы в этих прямых пространствах было кому слышать. Между режущей чистотой неба и бесполезностью дохлой почвы мы сущестовали в толстом панцире тесной машины. Ливия давно пропала, оставив ноль в целях, ноль в назначениях, неделимое и пустое. Мы наполняли панцер, панцер наполнял данную точку в пространстве, нас наполняло ничто. Грязные, отвратительные, красивые, выжатые, потерянные людишки. Я люблю придавать бесполезности нашего существования высокопарность и, возможно, вонючий кусок смысла в своих мыслях.
Мы никуда не попадем. Мы существуем только сейчас, потому что ничего не имеет начала, конца и смысла.
Я поставил графитную точку. Мои слова нагло и криво ложились между строк “Полевой хирургии” Йона. Я взглянул на него - перематывает правую ладонь спящего Уве. Натан был у лобовой плиты - его очередь вести тварь. Которая, кстати, заканчивалась. Я поднялся, похлопал его по плечу. Он проскользил усталостью по моему лицу, моргнул, мы поменялись местами.
Шлемофон бросил в звенящую подавленность окружающего, булькающих голосов, спокойный напев “Шма” слышно за грохотом.
Через смотровую щель в лобовой плите видно ровную до тошноты линию горизонта. Серая желтизна. На закате - пережеванная печень. Желчь омывала пищевод.
- Ве-ахавта эт адо-най, элоэха, бе-холь левавха, у-ве-холь навшеха, у-ве-холь меодэха.
Я опустил очки. Воняло сухостью. Тут же заболела голова. Я сплюнул. По подбородку потекла слюна - случается, когда плюешь губами.
- Ве-аю ха-дварим ха-эйле, ашер анохи мецавха ха-йом, аль левавеха.
И на меня опустилось тяжелое спокойствие. Головная боль теперь приятна. Мягкие волны катятся чешуей по телу. Тело налилось тяжелыми металлами, добрыми и теплыми.
- Ве-шинантам ле-ванеха; ве-дибарта бам бе-шивтэха бе-вейтэха, у-вк-лехтэха ва-дэрех, у-ве-шохбэха, у-ве-кумэха.
Округлость. Я округлый. Липкий. Хочется выблевать пустоту, расчесать куском ребра легкое.
- У-кшартам ле-от аль ядеха, ве-хайу ле-тотафот бейн эйнэха, у-хтавтам аль мезузот бейтэха у-ви-шъарэха.
Время холодного ожога. Тело давит сила реакции опоры. Все еще спокойно и уютно.
Из командирской башенки выпал золотой Феликс; в своей мягкой шапке пилота он казался подброшенным в кибутц маленьким Адольфом.
- Все еще ничего! - проорал он.
- Хуево! - ответил я.
Йона поправил защитные наушники на голове Уве.
- Феликс, как ты себя чувствуешь?
- Успокойся, Хут, мне хорошо, - он снял шлем и тряхнул головой, волосы все равно выгорели до цвета норвежского хуя.
Не по делу Йона говорил редко, реагировал на объекты и субъекиты посредством сдержанной мимикрии виданных норм человеческих эмоций. Степень заинтересованности определялась состоянием организмов его камераден. Йоне было не до слюней. У Йоны была работа. В голове. Он держал себя большим и жирным фактом работы.
- Йона, я же сказал, - вздохнул Феликс, когда Хут приложил ладонь к его лбу. - Дитер, скажи ему.
- Найн.
- Попрси еще хоть раз отсосать, обмудок!
- Пошел нахуй, - проорал я, улыбаясь, как кретин.
Его рожу тоже разрывало, Йона недовольно придержал его голову от движений.
- Хут, я умираю?
- Ю вилл би, виз май спун ин ё ай.
Он закончил и вернулся к спящему Уве.
Натан отрубился, не закончив молитву. Какая разница. Феликс уселся и начал дрочить. Я запел Ich Bin Die Fesche Lola.
- Подсоби, - Феликс протянул ладонь.
Я хорошенько плюнул.
- Филен данк, тойер.
- Ich bin die fesche Lola, der Liebling der Saison!
- Ich hab' ein Pianola zu Haus' in mein' Salon, - подхватил сбивчиво Феликс.
На, кажется, "Quand l'Amour Meurt", проснулся Уве, назвал нас уебками и закурил.
- Блядь, Рихтер, я просил не курить в моем танке. И так дышать нечем. Хочешь курить - пиздуй на башню.
- Я смертельно болен. Не могу на башню.
- Ты порезал руку. Ты можешь на башню.
- Давай я покурю сегодня здесь.
- Давай ты попиздуешь на башню.
- Я помассирую тебе соски.
- Идет.
В мою голову прилетела пачка “Юно”. Ебали мы эту пропаганду. Чертовы нацисты могут обмазать жопы йодом и вываляться в листовках. “6 сигарет в день”. “50 в месяц”. Здоровая арийская нация. Умирайте здоровыми, наматывайте скользкие кишки на нежную кожу кулаков, вымазывайтесь в лечебном говне, срите иммунитетом. Хуё-моё.
Я тоже закурил и подумал, что таки очень люблю Рихтера.
- Скажи мне, Уве, - невнято прокричал я, сковываемый папиросой, - мой хитрожопый саксонский дружок, как так это у тебя такая тонна пачек?
- Все зависит от красоты твоего ебальца, мой боннский жопоёб. Скажем, ты и Йона точно могли бы срубить мешков пять “Юно” и баб. А я простой уродливый Дрезденец.
Уве, конечно, пиздел.
Уве давала каждая горяченькая баба. Он практиковал уличную робость.
Йона читал мои грязные записки. Или полевую хирургию.
Феликс закончил дрочить и вытер ладонь о штаны Натана.
- Ублюдок, ты нарушишь гармонию его Малхут Шамаима, - улыбался я.
- Да, может, вотева. Дай сигарету.
- А ты пиздуй обратно на башню. Соски уже забиты.