иоахим
Вторая неделя в тылу началась ровно. Пребывание на фронте обостряет чувства, включает настороженность и внимательность, такую же по сути, как и немецкое существо. Поэтому в тылу они тупятся карандашами, напряженность немного линяет. Позволяют лишние мысли, отстраненные и не связанные с вонью и мягкими трупами, с прочими часами фронтовиков. Кровоточащую часть дивизии разместили в подвале огромной потемневшей церкви. Часто при налетах в рот сыпалась бетонная крошка.
Этой ночью Феликс и Дитер были дозорными; уже рассвело.
К койке подходит раскрасневшийся от холода Дитер, шинель нараспашку, развязывает шарф.
- Харош жопу отлеживать, Шульц, - пинает он коленом в бок.
- Я читаю, Вейсе.
- Дома начитаешься, поднимай жопень.
- Я думал, ты образованный боннский ублюдок, Вейсе. Пропивал университетские будни? Стыдно.
- Я и есть образованный боннский ублюдок. Магистр, между прочим.
- Маги-и-истр? В чем? В специализированном оптическом почесывании задницы?
- В засовывании сигарет тебе в уши, Шульц, - Дитер охально валится рядом и закидывает босые ноги на Натана.
- Черт, Дитер, ну вонючие же лапы, - Натан бьет книгой ему по пальцам.
Тот хохочет и затягивается отсыревшей папиросой.
- Что ты опять устраиваешь, кюнстлер недоношенный? - входит растрепанный Феликс.
Натан тут же чувствует кровяные тельца тупой школьницы в своих фантомных косах и бантах.
- Лицо Шульца - мой холст. Мои ноги - цинковые белила.
- Натан, я разрешаю дать ему по красивой роже.
- Ох, спасибо, Этке, не ждал от тебя теплых комплиментов, - кладет руку на сердце Дитер.
- Дитер, сваливай на свою койку. Давай-давай, - Феликс сгоняет его грязным вафельным полотенцем и усаживается на теплое место, добытое немного женственными сталинскими методами, вежливо оставив ноги на полу.
- Как спалось?
- Нормально, ихь шэтце.
- Надеюсь, не было снов.
- Мама была.
Феликс молчит, у Вейсе далекий и довольно странный взгляд.
- Скажи мне, Натан, - он трет глаз - выдохнул дым точно в него, - как вышло, что ты жив?
- Не здесь, Дитер.
Тот улыбается, бросает в него окурок, посылает воздушный поцелуй, отворачивается к стене и быстро засыпает.
- Как можно так рисковать чужой жизнью, - злится Натан.
- Не сердись на него. Он очень устал.
- Это всего лишь дозор.
- Я не об этом, Натан. Дитер тоже потерял семью. Ты забыл об Эрихе.
Эриху, лучшему другу Дитера, разворотило живот шрапнелью в день их перегруппировки в тыл неделю и один день назад. Феликс уверен, что Дитер точно знает еще часы и, возможно, минуты, потому что так всегда пишется в книгах. Никто еще не знает, как называть без смущения таких лучших друзей.
- “Любимый” и “возлюбленный” звучит слишком хреново, верно? - говорит он вслух медленно.
- Что?
- Эрих.
Натан закусывает губу и напрягается.
- Думаю, Дитеру все равно, как Эриха классифицирует общество.
- Плохо.
- Феликс? Ты серьезно?
- Сейчас опасно быть нигилистом. Романтиком. Даже если в нем этого совсем немного.
- Как может быть немного нигилизма, Феликс?
- Как в тебе интеллигенции.
Натан чуть-чуть обижается, но непринужденно утыкается в книгу.
- Я вас слышу, сволочи, - бурчит сонно Дитер.


Чем дольше не на передовой, тем мрачнее шутки, чтобы не пропасть.
Однажды Дитеру достается от лейтенанта Оберлендера за неподчинение, до трибунала далеко, но три дня Вейсе не видно. Иногда тяжело оставаться с Феликсом, ведь Дитер очень мягкое междометие.
Феликс не понимает, Натан становится тише и несчастней. Он сидит печальным комом на обломке балюстрады с обратной стороны базилики. Вертит в пальцах маленькую курильную трубку Дитера. Уже сумерки, где-то далеко надрывает глотку арденнская собака (возможно, шампаньская, Реймс входит в этот путанный регион-симбиоз, и Натан решает, что собаку легче назвать марнской), чудесным образом вечер полон уюта и спокойствия, кажется, что даже тепло.
- Скучаешь по профессору? - Хмыкает над ухом неожиданный Феликс.
- Господи Боже, Этке, сердце в пятки ушло, - дергается Натан.
- Извини, - хохочет тот и садится рядом.
Натан напрягается, в последнее время чертов летчик его очень злит. Собой. Наличием себя.
- Осторожней с упоминанием имени Всевышнего, - делает глоток из фляжки и протягивает Натану. Тот качает головой. - Как хочешь. Мне немного помогает. Я больше не могу сделать всё это легче сам.
Натан сосредоточенно рассматривает трубку и старается унять дрожь в пальцах. Чертов Феликс. Тяжелую жизнь нашел, сволочь. Это он чувствует себя каждое мгновение мертвым, он чувствует холодное дуло офицерского Люгера у своего виска. Он может писать книги об этом. Чертов Феликс.
- О чем ты думаешь?
- Ни о чем.
- Брось, Шульц, вижу же, что что-то тебя беспокоит. Я могу помочь.
Натан едва слышно рычит от злости и бросает трубку под ноги.
- Эй, не нервничай.
- Иди к черту, Этке.
- Натан, успокойся, - Феликс кладет ладонь ему на плечо, как раз на шеврон рядового.
- Отвали, я сказал, - он встает и нервно отходит от балюстрады шагов на пять. Феликс провожает его большими непонимающими глазами и выдерживает долгую паузу. Сто тысяч половинных. Две эйфы целых, пять омер шестнадцатых.
Феликс смотрит в мерзлую кашу земли и мнет пальцы.
- Прости, Натан, - говорит он рассеянно, - но я не понимаю.
- Еще бы, - цокает раздраженно Шульц, - чертов унтер-фельдфебель Люфтваффе. Больше всех досталось. Больше всех терзаний. Мытарства и скорбь унтер-фельдфебеля.
- Натан, я не вижу, что плохого в том, что я не наслаждаюсь--
- Все еще пошел к черту, Этке. Ты знаешь, что я чувствую каждый день? Ни черта не знаешь, сукин ты сын, - он прикуривает с трудом - тремор большой амплитуды слегка мешает, - вы двое дурака валяете и шуточками поля засеиваете, благо успели той же упертостью немецкой распахать, сволочи белокурые, белее бельгийских гусей. У меня нет выбора, понимаешь? Я каждый день молюсь в благодарности, что мне повезло. Сейчас плевал я на такое везение. Я остался один, Феликс. Я видел, как моя семья, мои друзья волочили свои потроха по мюнхенской грязи и омерзительно скулили. Убейте, убейте. Поганые нацисты ржали, на свиней похожи были. Это похоже на книгу - мое спасение. Феликс, рано или поздно моя удача кончится. Я чувствую себя, как любой пленный. Пошли вы все к черту. Потерянное поколение. Потерянное поколение городских нытиков. Ненавижу.
Феликс пытается поверить в ясность происходящего. Хотелось протереть битое стекло языком.
- Ненавижу, - повторяет Натан очень горько, обиженно.
Феликс тут же встает, как очень перепуганная наседка, и подходит к Шульцу, мягко кладет руку на спину, Натан опускает голову, его губы дрожат.
- Эй, эй, - Феликс гладит его волосы на затылке, - тихо.
Убер-фельдфебель Люфтваффе обнимает злого мальчика, кладет голову себе на плечо, гладит по волосам и повторяет шипящие. Натан шумно выдыхает, щекочет этой порцией воздуха холокоста шею Феликса, который закрывает глаза от мурашек и ругается про себя.
Когда Шульц немного успокаивается, в нем расплывается неловкость перепелиным нерожденным птенцом. Отстраняется и постыдно тупит взгляд волком о земь.
Всё еле движется в молчании, почти стемнело; дождевые тучи еще различимы, слишком прозрачно, вкусно и грустно перед ливнем. Поднялся ветер. Феликс стоит рядом и косо смотрит на Натана в замешательстве, склонив голову. Ветер совсем свежий и путает волосы, закрывает глаза и вообще не очень помогает.
В один момент у Феликса наступает глухота - слышен только звон - окружающее кажется вялотекущим со стороны - в этот момент он не дышит, снова берет Натана за кудри на затылке, поворачивает его голову, подходит вплотную и целует. Глаза его закрыты, он видит только красные пятна зерном, слышит воздух в ушах и чувствует, как Шульц замерз. Ведь тот дрожит, как кусок новорожденного лесного зверька.
Феликс вспоминает, как целовал хорошеньких красногубых девушек в Гамбурге, униформа люфтваффе вызывала у тех сиюминутную эякуляцию, и целует Натана красиво, медленно, с нелепой нежностью, что почти язык отнимается, пальцы в еврейских кудрях немеют. Шульц неграциозно выкатывается из оцепенения и отстраняется. Он смотрит на охамевшего широко раскрытыми глазами, охамевший тяжело дышит и поджимает губы, медленно начиная испытывать к своему существу искрометную тугую ненависть. Он выталкивает воздух из легких-мотыльков, таких же охамевших уберменшей, пытается что-то сказать и снова поджимает губы. Дурак, думает Натан, прискорбно качая головой, как обжаривающая баклажаны с чесноком мать, грубо берет лицо Этке в ладони и целует в ответ неотесанностью холокоста, чувствуя шершавую белую щетину подушечками сухих пальцев. Феликс понимает, что тупо начинает расстегивать китель шутце и едва не облизывать его обесшарфленную шею, и в этот дикий момент Натан ругается.
- Стой, - тихо шипит, - стой, Феликс.
- Что? - Феликс поднимает голову.
Черт, думает Натан, твое глупое растерянное лицо, твои глупые белые патлы, растрепанные глупые белые патлы, твои глупые распухшие губы, глупые розовые распухшие губы, черт, иди к черту, сукин сын.
- Что не так? - Феликс гладит его по щеке, вызывая у него неясный булькающий звук.
- Это чушь собачья, Этке. Что ты делаешь. Не делай этого.
- Я уже сделал, Шульц. Не будь ребенком.
- Я не мокрый щенок для твоей господней жалости и не транзитная девушка. Не делай мне хуже.
- Ты болван. Ты придурок. Ты бревнышко, - Феликс целует Натана в лоб
- Послушай. Не делай мне хуже.
- Чего ты хочешь, Натан?
- Спокойствия. Ты все портишь, - тихо отвечает он.
- Порчу? Ты не заметил, что все и так не штрудель?
- Что ты будешь делать? Зачем ты обманываешь себя? Чертов романтик. Ломаешь мои хлипкие косточки, душу давно потерянную лапаешь, пользуешься, потому что тебе паленого французского пойла не хватает. Лучше не трогай меня.
Феликс молчит, смотрит шутце ровно в глаза, словно не верит словам. Смотрит долго и ищет возможный источник этой пахнущей чуши. Ничего нет. У него вырывается довольно скептический смешок, очень белый, горький, как у всех мудрых летчиков, он с недоверием качает головой.
- Пошел ты, Шульц.
Феликс пятится, болезненно кривится, разворачивается и уходит. Словно чувствуя момент, гром режет ухо. Начинает лить из ведра.
Натан отплевывается от воды, размокшее тельце сигареты падает в лужу, и возвращается к облупленной балюстраде. Он отирает трубку Дитера от грязи и долго на нее смотрит.

Вернувшийся Дитер почти не говорит. Его отрешенный светлый взгляд часто чувствуется на коже. Он слово стал полым, но со звенящей головой.
- Дитер, - мягко говорит Натан однажды. - Что происходит?
- Мы снова идем на передовую.
- Откуда тебе знать? Никто такого не говорил.
- Натан, я три дня был в штабе батальона. Завтра выступаем на Мант-ла-Жоли.
- А не далековато ли?
- Мне все равно, - Дитер тушит сигарету и скрывается в церкви.
Кажется, всем уже безразлично.


Становится холодно. Натан давно не спал, он ежится в кителе, шинель унесли вместе с мертвым Флейшером пару дней назад. Две недели тыла кажутся далеким заливным раем из мяса, штруделя и индульгенции. Они действительно далеко. Дни его батальона вытканы ножом для масла из падшего духа, кусков безразличия, литров усталости и унций горечи.
Сегодня, пока он один, ему хочется застрелиться. В смысле, серьезно. В смысле, он больше не может. В окоп сползает Дитер и протягивает ему шоколадку. Уве - их носильщик еды - сегодня стащил несколько штук из полевой кухни. Натан ничего не замечает, тогда Вейсе шуршит оберткой, отламывает с трудом кусок и сует ему в рот. Шоколад громко хрустит.
Дитер наблюдает за его ровно печальным лицом и обнимает, чтобы согреть.
- Нужно терпеть, Натан. Мы все терпим.
- Слишком долго.
Дитер хмурится и пытается еврея согреть активнее.
Очень холодно.
- Я скучаю по Этке, - блекло говорит Вейсе.
Они не видели Этке со дня выхода из Реймса, он, особо не думая, увязался за соседней панцер дивизией, не сказал ни слова. Наверное, наплел, что потерял свой батальон при отступлении, клоун.
Натан чувствует рвущийся наружу гнилой комок и едва слышно недовольно скулит.
- Кажется, я люблю его, - отстранено говорит он.
Потерявший озноб Дитер задумчиво хмыкает и засыпает.


Однажды неделей позже, Натан помнит и лелеет этот момент, они отступали с большими потерями, были отрезаны от остальной части батальона, имели ноль шансов.
В этот день, среди общей паники и нескольких рыдающих малолеток, Дитер собрал с рыла гранат, набил ими полевую сумку и помчался через линию огня в другой конец города - связываться с третьей ротой. Англичане так ошалели, что поначалу не стреляли.
Натан так ошалел, что вцепился в свое ухо и не дышал.
Дитер доложил третьей роте о полной жопе, украл коня и вернулся.
Этот день кончился хорошо. У них была еда, пленные, церковь и конь.
Дитер гладил его гриву и говорил ласковую чушь. Вечером он вернул коня старому фермеру Виньолю, чью внучку убили в прошлом месяце ССсовцы и изъяли весь маринад из запасов.
Этот день был хороший день.
Сейчас Натан прогоняет нервозность, почесывая спиной серый бок французского домишки. В доме через улицу два пулеметчика и снайпер этажом выше. Это как пулеметчики, только снайпер и этажом выше. Рядом оказывается Дитер.
- Где все?
- За соседним зданием. Кажется, это столовая.
- Черт. Хорошо.
Он, согнувшись, перебегает улицу и вскоре снимает одно из пулеметчиков. Через минуту - второго.
- Натан, иди ко мне.
- Сейчас же, уже сапоги завязал, ты спятил?
- Хватит ссать, еврейщина, беги сюда, я сказал.
Шульц закусывает губу и бежит к кюнстлеру.
- Соберись, - шипит тот. - Сейчас я пересеку этот перекресток, прикрой меня. Не следуй за мной, пока я не на месте. Понял? Кивни, Шульц, разработай мышцы шеи.
Шульц кивает.
- Хорошо. Давай, - и Дитер бежит, а Натан беспорядочно палит из маузера как ему кажется в сторону второго этажа, где развалился снайпер.
Натан следует за ним слишком рано, вздернутый на маслянистом крючке паники, пуля отлетает от земли совсем рядом с ногой, и он падает лотком тухлых яиц посреди улицы. В ушах звенит. Слышно, как Дитер зовет его.
Дитер вернулся за ним.
Он хватает его за шиворот и с трудом ставит на ноги, и тянет в сторону ближайшего угла, как мешок с картошкой. Заталкивает Натана в переулок так, что тот чуть не целует стену. Дышит пылью и жмурится. В голову залезает важная мысль - обернуться и вообще взять себя в руки.
Дитер вскрикивает и хватается за шею.
Натан чувствует очередную медленность настоящего, в тоже время довольно быструю и решительную, таращит свои больные глаза на землю, где лежит Дитер. Его правая ладонь - красная, прижата к шее. По пальцам течет кровь, похожа на сок. Или винище. Или кровь. Натан падает на живот, подползает к Вейсе и, треща вслух от усилия, тащит его обратно в переулок.
Дитер лежит и булькает кровью в глотке. Держит его за руку. Натану хочется плакать от безысходности, он зовет медика. Чувствует соленую воду на своих грязных авраамских щеках, гладит Дитера по руке и несет чушь. Он очень извиняется.
Яростно, как японская школьница во время секса, просит прощения.
Дитер прикладывает красную ладонь к щеке Шульца, говоря этим странным действием - все хорошо.
Наконец появляется мокрый Хайлер, накладывает повязку, вместе с Уве уносит засохшего Вейсе, на которого не хватило морфина.
Вечером появляется Феликс.